Терпение и джинн

Инна была, как на иголках – пора выезжать, а Гоши нет. Не выпил бы… Сегодня за  «шабашку» получает деньги. А когда у Гоши появляются деньги, в него вселяется слегка тронутый джинн. «Не явится – оставлю на столе билет и уеду, – злилась Инна. – Захочет – приедет. Не лишать же детей отдыха».  
Когда уже собралась выходить, влетел взъерошенный Гоша. Его рыжие волосы были взлохмачены, а глаза широко открыты. «Джинн уже вселился, – поняла Инна. – Путевки сгорят, не покидая квартиры». А другой возможности отдохнуть и вывезти детей к морю не будет еще пару лет. Было два варианта: быть терпеливой или взять с собой соседку Зою Филипповну – она легка на подъем и поможет за детьми присмотреть.  
«Я не еду!» – вскинул подбородок Гоша, и азарт сверкнул в его глазах. «Куражится», – поняла Инна. Спорить не было смысла, а уговаривать – времени. Судя по виду Гоши  (из карманов джинсов и рубашки выглядывали пачки денег), джинн отрывался по полной: «Смотрите! Гоша — миллионер!» Гоша демонстративно развалился на диване. Джинн задирался, ждал скандала, просьб, унижений.
«Ей ведь жалко путевок и детей!» – наслаждался властью джинн. Инне стало противно, и, мысленно послав обоих подальше, она позвала соседку. Та сразу согласилась: «Гоша, если ты не поедешь, я за 15 минут соберусь. Зачем путевке пропадать?»
«Я еду, – огрызнулся Гоша. – Вызывай такси!». Сказать, что до вокзала на троллейбусе 10 минут – стопроцентный скандал. Зоя Филипповна повздыхала и помогла снести сумки к машине, при этом шепнула Инне: «Потерпи, в поезде проспится».
«Сумки в багажник, детей и бабу на заднее сиденье!» – скомандовал Гоша, устраиваясь на переднее место. Он окинул взглядом двор, выискивая зрителей. Но кроме Зои Филипповны никого не было. «Вот сто тысяч, и я буду курить в машине», – сказал он таксисту. Таксист отодвинул деньги: «Нельзя, в машине дети». Инна видела, как брезгливо скривились у таксиста губы: насмотрелся он всякого на своей работе.
Дети прижались к матери, боясь, что папа начнет скандалить, и они никуда не уедут.
«Еще дам! – гордо заявил Гоша и достал пачку денег из кармана. – Сколько?» Таксист в знак отрицания покачал головой. «Тебе что, деньги не нужны!?» – Гоша начал заводиться…
Неизвестно, чем бы закончился инцидент, будь дорога более длинной, но они уже подъехали к вокзалу. Таксист выставил на тротуар сумки и не взял у Гоши чаевых, чем весьма его раздосадовал. Гоша дал пинка отъезжающей машине. Нога скользнула по ускользающему колесу, он чуть не упал, отчего зло выругался.
«Бери сумки, я тебе не носильщик, – рыкнул он на Инну. – А вообще я передумал. Я не еду». И Гоша растаял в привокзальной толпе.
Инна немного растерялась, но навьючила на себя поклажу, приказала детям держаться за сумки, и они маленьким табором двинулись к табло. Их поезд уже стоял на пути.
Гоша не знал номера вагона, так как билеты покупала Инна. «Как он будет нас искать? Но лучше пусть пропадет одна путевка, чем четыре», – решила она и решительно направилась к поезду. Примирившись с тем, что они уезжают без Гоши, Инна даже почувствовала облегчение.
«Мама, я видела папу там, – Аленка показала в толпу. – Он смотрел на нас». «Любопытствует, как тащу сумки, – поняла Инна. — Ждет, что буду плакать. Да гори ты гаром! Без тебя спокойней будет!» Нахлынули брезгливость и желание никогда его не видеть.
Шла посадка, только дверь их вагона была закрыта, проводник куда-то запропастился. Пассажиры толпились и волновались на платформе. Тем временем Гоша, распушив, как павлин, хвост, выпячивал грудь, сгибал руки в локтях и держал осанку – ему льстило внимание. Люди задерживали на нем взгляд, особенно на карманах, из которых торчали деньги.
Пахло мазутом, гудроном и прочими запахами железной дороги. Инна нервничала: «Скорее бы открыли дверь». Она уже страстно желала, чтобы он не поехал с ними. 
До отправления оставались минуты, когда открылась дверь их вагона. Народ качнулся в сторону входа.
И тут Инна увидела Гошу. Он бежал от головы поезда, заглядывая в окна. «Ага, испугался, что не найдет нас, ведь спросить номер вагона не удосужился, – с горчинкой подумала Инна. – Значит ему не все безразлично». Она с любопытством смотрела на мужа – до сих пор не видела его таким встревоженным и не замечала, что у него такие кривые ноги, при беге они смотрелись колесом, которое катилось.
А потом она стала пробираться сквозь толпу к двери вагона, таща за собой детей и сумки. Запыхавшийся Гоша приближался.
  «Без мужа едешь! Гулящая…» – и поток непереводимых слов заставил толпу оглянуться на человека в желтой рубашке. «Мужчина, отстаньте от нас, а то милицию позову», – сказала ему Инна, как незнакомому, и усилила попытки пробиться к двери.
Ее пропустили, проводник помог детям подняться в тамбур. Она быстро прошла в купе, приказала детям: «Пока поезд не тронется – в окно не выглядывать». 
Вокзал медленно поплыл мимо окон. «Слава Богу, – сказала Инна. – Едем». Она была рада, что Гоша остался там, на перроне, со своими оскорблениями. Ей было стыдно перед людьми за него.
Постучал проводник: «Ваши билеты». Она протянула три билета. «Женщина, у вас есть четвертый билет? – спросил проводник. – Ваш муж просит, чтобы я его пустил».  «Нет, – соврала Инна. – И он мне не муж. Не пускайте, а то покоя никому не даст». «Он обещает вести себя смирно», – заверил проводник. «Уже заплатил», – догадалась Инна.
Колеса поезда размеренно стучали по рельсам, когда со скоростью выпущенной стрелы в купе влетел Гоша. Похоже, слова не успевали за наплывом чувств: «Гадина, гадина, гадина, дура… – каждое оскорбление повторилось троекратно, как на заевшей пластинке. – Хотела без меня уехать?!» Инна молча смотрела в окно, дети забились в угол. Что-то сказать означало подлить масло в огонь. 
Запас слов не может быть бесконечным, а Гоша выступал уже больше часа. В сотый раз он повторял «гадина», наверное, считал это слово емким. Чтобы шикануть еще раз, достал пачку денег из кармана и протянул Томочке: «Возьми, доча, денежку, это папа заработал. Ягодок себе купишь. Эта гадина не купит».
В соседних купе пассажиры зеленели от злости, стучали и жаловались проводнику. Наконец, джинн услышал слово «милиция», и Гоша скрылся в туалете. Проводник с милиционером пообщались с ним через закрытую дверь и успокоились примирительным штрафом. А Гоша удалился в вагон-ресторан.
Пассажиры облегченно вздохнули, а до сих пор молчавшие детки оживились. «Мама, смотри! Коровки!» – обрадовалась Томочка. Потом они увидели овец и аистов. Дети радовались путешествию, а Инна молилась, чтобы Гоша заночевал в ресторане.
Гоша вернулся в полночь, и купе наполнилось специфическими запахами. Дети спали на нижних полках, и это его возмутило: «Я что, буду спать на верхней полке?!» Пошумев, он поставил Инне ультиматум: «Тогда я иду к тебе». Отказ Инны взбесил Гошу настолько, что соседи вызвали милицию. Гоша опять скрылся в туалете.
Утром первым делом Гоша забрал у детей подаренные деньги: «Я хозяин своим деньгам! Захотел – дал, захотел – взял. Я в ресторан!» «Возьми Аленку, пусть супчику поест, – попросила Инна. – А потом мы с Томочкой сходим». Аленка послушно встала и пошла с папой в ресторан, а Инна стала кормить трехлетнюю Томочку детским питанием. 
Аленка вернулась с папой из ресторана в восторге: «Мама, нашего папу все в ресторане знают! И мне тетя конфет дала». Гоша хмыкнул и снова смылся в направлении ресторана. Явился в полдень, в самую жару. Вагон просто плавился от духоты. Инна посадила деток на откидывающиеся стульчики в коридоре – тут ветерок из открытых форточек.
Гоша завалился на нижнюю полку и захрапел, потом свалился на пол головой к двери. Женщина из соседнего купе шла по коридору и увидела Гошу на полу:
– Ой, вин лэжыць на пидлози! Потрибно пидняты.
– Не трогайте, пусть спит! – остановила ее Инна.
– Потрибно пидняты! – украинка была удивлена. 
– Вам что, ночи было мало? – устало спросила Инна.
– Цэ ваш чоловик? 
Инна кивнула. Из купе выглянула пожилая женщина:
– Это он шумел ночью. А куда вы с ним едете?
– В Евпаторию. Отдыхать, – ответ прозвучал анекдотично.
– Вы с ума сошли? Что вы там с ним делать будете? Он же вас доконает, – ахнула пожилая женщина.
– Скоро успокоится – деньги закончатся.
– У вас же дети. Бросайте его и убегайте, – женщины были в шоке.
– Не могу, мы живем в ведомственной квартире от его работы. Одна детей не вытяну, если квартиру буду снимать…
Женщины смотрели на Инну с сочувствием и сожалением, а та от стыда готова была провалиться сквозь землю.
Видно, разговор стал известен всему вагону. Кто-то угощал детей фруктами, кто-то – конфетами. Утром мужчина и женщины из соседнего купе пришли проводить Инну. Она собрала детей и вещи. Гоша не торопился, хотя уже протрезвел.
Мужчина взял сумку, его жена – вторую. Украинка подняла на руки Томочку, а Инна взяла сумку и Аленку. Гоша шел последним, на нем была все та же желтая рубашка и джинсы. Он имел вид орла, осматривающего степь с поднебесья.
Украинка поцеловала Томочку и натолкала в ее карманы конфет: «Хороны тэбэ Господь!» Мужчина и женщины стояли у окна, когда поезд тронулся, и смотрели на уходящую семью: на женщину с сумками, на деток, идущих в сторону моря. Гоша повернулся и насмешливо сделал знак рукой провожающим – мол, свободны! А Томочка махала ручкой хорошей тете.
«Щоб ты спотыкнувся», – пожелала украинка.  «Как она может с ним жить?» – возмутился мужчина.  «Усэ от бидноты», – ответила украинка.
«Всегда можно найти выход, – сказала пожилая женщина. – Терпение не всегда лучшее, особенно, когда на благодарность рассчитывать не приходится».
Валентина Быстримович.