Георгий Кулеш: «Белорусам пора учиться хвастовству!»

Он – чародей! Стоит ему коснуться старинной вещи в своем доме – и ты уже в машине времени. За окном мчатся годы. Доносится их запах и гул голосов. Ты узнаешь то, о чем не прочтешь в книгах. Он расскажет, как выглядел князь Василий Мирский, заезжая к ним на хутор. Вспомнит, какой дождь лил в октябре 1944-го в Восточной Пруссии, когда раненным лежал в двухстах метрах от немцев. Покажет 658 писем – отца, матери, близких, которые сохранял с 1947 года и недавно написал по ним книгу о своем Роде.

А еще пошутит, как «бродяжничал» по болотам в резиновых сапогах разведчиком изыскательного отряда проектного института «Белгипроводхоз», обследовав с 1952 по 1960 год 80 природных объектов Беларуси.

Теперь Георгий КУЛЕШ больше путешествует по просторам своей памяти, а она его и в 89 лет не подводит!

 

  












Полесье с видом на Петербург

– Я вам сейчас что-то   покажу! – с интригующим видом он раскрывает книгу «Наша страна», и на пожелтевшем титульном листе мы читаем: «Воспитаннику выпускного класса Молодечненской учительской семинарии Федору Кулешу». И дата: 4 июня 1911 года».

– Этой книгой мой папа очень дорожил. И когда был учителем в Виленской губернии, получая 26 рублей золотом, причем золотые пятирублевые монеты брать не хотели: они терялись в карманах, просили ассигнации. И в Первую Мировую войну, когда в нашей деревне Купицак Новогрудского уезда стояли немецкие войска, и папу мобилизовали в русскую армию – книга была с ним. И когда воевал в 1918-1921 годах в Красной Армии – до разгрома Колчака. И даже когда вместе со своим отцом и братом – те были в беженстве в Пензенской губернии – возвращался домой, и в лесу на них напала и ограбила банда Антонова, эту книгу и часть документов папе удалось спрятать.

В Купицке у нас было очень тесно, постоянные набеги на сад, поджоги. И папа решил: «Продам отцовский надел!». Взял в Виленском земельном банке ссуду в 5 тысяч польских злотых, купил хутор в 10 гектаров земли возле Любчи, разобрал дом и на подводах за год сам перевез. Было страшно, что не рассчитаемся с банком. Пуд зерна стоил всего 2 злотых. На такое мог отважиться только такой человек, как наш папа!

Мы листаем книгу, благополучно пережившую столько эпохальных событий. Ее история обрела особую цену, независимую от самого ее содержания.

Георгий Федорович замечает:

– Глядите: здесь про белорусское Полесье, а фотография почему-то дворца в Петербурге.

 

Два билета в Норильск

– Мне было лет десять, когда я впервые услышал рояль …в кустах.

Отец был прогрессивным земледельцем, покупал американский и немецкий инструмент. В рацион животных вводил много овощей, особенно моркови. От этого молоко было вкусным, масло желтеньким, все это родители продавали и собирали деньги для банка. Среди покупателей был и князь Василий Мирский, его особняк находился в урочище Заречье.

И вот однажды мы с пацанами пасли коров, да и забрели в угодья князя. Вдруг слышим: музыка плывет над лесом. Красивая, будто с небес! А тут шофер князя проезжает и говорит:

– Помоете машину, дам красной резины на рогатки.

Мы штаны подвернули, драим форд и выспрашиваем:

– Что за музыка в лесу?

– Это дочка князя на рояле играет.

Я раз видел ее: красивенькая, как куколка, и жену – красавицу-немку, брюнетку. А сам Василий Мирский – белобрысый, как скандинав. Я его рассмотрел, когда он приезжал к нам. И вел себя без всякого зазнайства. Шофер ехал к маме за маслом, а князь: «И я с тобой, погляжу». А потом: «Ну, дайте, попробую». Любил, чтобы шла о нем людская молва. На рынке в Любче, нарочно задев, разбил восемь горшков и спрашивает:

– Сколько стоит горшок?

– Один злотый.

– На вот тебе десять.

И потом все о его поступке говорят.

На левом берегу Немана поляки соревновались: укладывали на один край доски тяжесть, становились на другой и щукой прыгали в воду. Князь брал первые места. Много языков знал, почта из Берлина, Парижа ему шла. После 17 сентября 1939 года он исчез. Вернулся в Любчу с немцами, был переводчиком. А позже я узнал, что князь Василий Мирский сидел в одном лагере, кажется, в Норильске, с Михаилом Корженевским – я дружил с его братом Александром. Они жили в деревне Сенно. Уже после войны из Германии приезжала в Любчу жена Василия Мирского, все ходила там, где была их усадьба. А ей подсказали, что в деревне Сенно есть тот, кто был с ее мужем в лагере. Она купила Корженевскому и себе билет и поехала поклониться тому месту, где окончил путь князь Василий Мирский.

  Дубовый стульчик

– В школе я стал Ежи, а не Георгий. Преподавание велось, в основном, на польском. Видите, по всем предметам в аттестате у меня отметки: «барзе добра»? А ведь в первый класс Купицкой школы я пошел в пять с половиной лет.

Присев на дубовый стульчик сынишки Диянизы Гецальдовой, учительницы Георгия Кулеша в 7 классе польской Любчанской школы, я узнаю про драматический эпизод в истории ее семьи.

В 1941-ом, перед началом войны, Ежи Кулеш и другие, придя в класс, со слезами узнали страшную новость: пять их замечательных учителей арестованы НКВД. Среди них и учитель географии Болеслав Гецальд, муж Диянизы. Боясь за двух маленьких сыновей, она отвезла их к своим родителям в Львовскую область. А ее приютили на несколько лет в своем доме Кулеши. После освобождения из заключения Болеслав воевал в польской армии, переехал жить в Польшу, Дияниза с детьми воссоединилась с ним в 1945 году.

Стульчик, цел и невредим, стоит в прихожей Георгия Кулеша, выдержав все испытания временем и несколько переездов:

– Я вот думаю: жив ли еще тот мальчик?

 

Крестик на шее

– У тебя колодочки ордена Великой Отечественной войны I степени: а за что? – спрашивают у меня. Я им отвечаю: «В Восточной Пруссии немцев с хуторов выгонял». А они: «Э… Да какой ты воин? Я вон до Берлина всю войну прошел».

А я пробыл под пулями всего полтора месяца. Но я на печи же не просидел! Мне еще не было 18 лет, когда я 75 км пешком шел до Столбцов, чтобы ехать на фронт. Бабушка и мама отправили меня с крестиком. У многих из Западной Беларуси они были. Я так боялся ранения в живот или в голову! А тяжело ранило разрывными пулями в ногу. Ночью был в дозоре. А утром автоматчик заметил и пустил по мне очередь. Кровь хлынула фонтаном, но я не растерялся, как-то   ногу замотал и лежал в 200 метрах от немцев в борозде до темноты, лил дождь, не переставая. Вечером подобрали санитары.

Крестик не сохранился. Когда я очнулся после операции в Вильнюсе, его уже не было. Но, думаю, он сохранил мне жизнь.

После второй операции, в апреле 1945 года меня комиссовали годным для нестроевой службы.

 

Две пропавшие книги

Георгий Федорович до сих пор читает без очков:

– У меня все 82 тома «Беларускага кнігазбору». Звоню директору издательства Геннадию Винярскому: «Что появилось?» И еду покупать. Сейчас читаю романы Масея Седнёва и Миколы Аврамчика. В этой серии, считаю, собрано все лучшее из литературы, что было создано на белорусской земле. О нас до сих пор ничего не знают, теперь нам, белорусам, нужно быть хвастунами. В разумном смысле: все самое важное о нас должно перейти в информацию для окружающих.

На каждой его книге стоит экслибрис «Библиотека Кулеша», а она насчитывала свыше 1200 экземпляров. Основную часть своего собрания – по садово-огородной тематике – он подарил родному Институту почвоведения, художественную литературу поделил с дочкой Наташей. Себе оставил энциклопедии, словари: без проверки он ничего не оставляет. За все время в его библиотеке пропали только две книги:

– Знакомый не вернул, а я постеснялся напомнить. Как и моя жена: одолжила на работе 70 рублей, тогда это было ползарплаты, и стеснялась напомнить. Мы с ней были одинаковые во всем: и в профессии – оба почвоведы, и в отношении к жизни. Никогда не одалживали, экономили, поджимались.

Но книги, которые считал нужным, я всегда покупал.

 

Ковер с этикеткой

В жизни, в мыслях и в доме у Кулеша все бережно разложено по полочкам, имеет свою систему, как и положено ученому, кандидату сельскохозяйственных наук:

– В этой коробке письма моих родных с 1947 года. А сохранить их была проблема. Могло быть: шух-шух – и в мусор. И я собрал все тихонько и в гараж, там закрутил пленкой.

Или вот купили мы этот ковер, и на обратной его стороне этикетка. Жена сразу за нее. А я: «Что ты делаешь? Этикетка должна сохраняться!» Надо знать, кто его сделал, в каком году, сколько он даже стоит, иначе ничего не узнаешь потом.

Я всегда возмущался, когда человек не вникает в историю. Надо всегда разобраться, что было до тебя, кто был, что он делал, и тогда сможешь понять, какие ошибки люди совершили и как тебе их исправить.

 

Часы с боем

– Уж не помню, в каком году на 9 мая на работе мне предложили: «Выбери себе подарок». А мне нравились на хуторе у папы часы с боем. Пусть, думаю, и у нас такие будут. Купил, и они все время шли. Но последние два года стояли, когда не стало моей супруги. А недавно сын Андрей попросил:

– Папа, жизнь идет вперед, давай пустим часы, а то мы живем бедой.

И пустил, сумев ослабить бой, а то очень крепко они били, аж внук Сашка подпрыгивал.

 

Минусы – на сухой лес!

– Ходил я с деревянным ящичком в школу, потом с винтовкой, с лопатой, теперь вся моя энергия – в каплях шариковой ручки, – шутит над собой Георгий Кулеш и, задумавшись, серьезно добавляет: – Я считаю себя счастливым. Во-первых, Бог отправил меня с фронта живым. Во-вторых, приобрел любимую специальность. В-третьих, прожил со своей супругой с 1958 года. Ухаживал за ней до последнего ее дня. В- четвертых, деткам мы дали высшее образование. Я все ресурсы, данные человеку Всевышним, расходовал с пользой. Не зря кислород сжигаю, которого на планете и так дефицит. И живу по периодам: хотел знать, кто будет президентом. Теперь – как Новый год будем встречать.

 

Георгий Федорович вдохновенно говорит об устройстве Вселенной, переживает за исчезновение лесов на планете и часто почти с юношеским запалом восклицает: «Меня поражает!.. Вот что интересно!»

На прощанье он дарит душистые яблоки, выращенные им по экологичной ЭМ-технологии. И напутствует: «Пусть в вашей жизни будут плюсы со всех сторон! А минусы – на сухой лес!»

Алла ЖУР, фото автора и из архива Георгия Кулеша.